Миролюбка Екатерина (mirolyubka) wrote,
Миролюбка Екатерина
mirolyubka

Category:

Родственники и гостеприимство

Родственники – это ведь очень русское явление, и само слово – от слова «род», оно  так крепко связано с Родиной, что от него сразу пахнет Россией.

В английском языке слово «родственник» тоже есть, но ничего родного в слове нет, только связь – злая, добрая ли – неизвестно.

Родственники в России – это вся наша страна. «У нас родственники в Перми».  «А у мамы вся родня в Орле осталась».  В Хабаровске, на Дальнем Востоке, в Коченеве, в Колывани, в Усть-Каменогорске…  И пошли, заплясали города наши, районы, далекие края, а «родственники в Москве»  – это уже само раздолье, купола и красные стены Кремля.

О московском гостеприимстве я впервые услышала в школе. Изучали Бунина, и сразу – про московский самовар.  У нас все уроки такими были – читаем о Бунине, и, значит, об всем, что вокруг Бунина – о его любви к Москве, о самой Москве, о самоваре, о санях, о зиме и шубах, об Охотном ряде из «Чистого понедельника». Я так и представляла себе этот ряд – стоит он посреди Москвы, большой, гостеприимный, огромный ряд торговых людей, которые продают все для охоты, а еще меха.

Когда уже будучи взрослой я приехала в Москву, я не нашла там ни бунинского Охотного ряда, ни московского гостеприимства.  А родственницу  нашла. Внучка моей двоюродной прабабушки по отцовской линии, значит, моя четырехюродная тетя, живет в самой Москве, это мы с моей новосибирской родней  узнали перед моим отъездом – подняли все семейные альбомы и вспомнили, как в алтайском поселке, недалеко от Рубцовска, они дружили – целыми днями сидели друг у друга на кухнях, смотрели, как кипит суп и судачили. Встречались на рынке, подолгу вспоминали родню, жили кланом. Их отцы с большими семьями приехали во времена Столыпинской реформы с Поволжья на Алтай, с тех пор семьи росли и множились, а клан – стоял, не распадался.

Московская тетя никак не могла меня вспомнить, я долго ей объясняла, что она меня и не вспомнит, потому что не знает, «А что вам в таком случае нужно?» «Так наши прабабушки дружили на Алтае. Вы, наверное, этого тоже не можете помнить, но они вместе варили суп и вспоминали нашу общую родню».

Кончилось грустно, тетя сказала, что ей завтра уезжать на конференцию, она ученый-историк, а мне стало обидно – не за себя – за историю. Вы понимаете, о чем я.

Где бунинский Охотный ряд? Где московское гостеприимство? Я знаю, есть оно и в Москве, в глубинах каких-нибудь старых квартир, уж если есть оно у нас, сибиряков – суровых, настороженных – через одного – потомков острожных.

Я помню – звонит телефон. Мама: «Да. Да… Аа… Ой! Да, папа рассказывал. Помню, помню. Поняла, поняла…  А вы где? Через два? Я к остановке сейчас пойду, а вы выходите на заре,  так и скажите водителю – остановитесь на остановке «Заря»!» И завертелось-закрутилось, на погреб с санями понеслись, а погреб – не сказать, что близко – на огородах, хорошо, что пельмени были, за водкой и хлебом меня отправили. Друг деда погибшего приезжал из Черепаново. Не родственник даже.

Я помню гостеприимство моего детства. Вечер, мы с бабушкой, я рисую, стук в дверь. Нет, не стук! – толчок – дверь открыта. «Спите уже что ли?» Соседка снизу с банкой варенья, с первого этажа нашей старой хрущевки, запах бетона, мытого пола, ночного, мерзлого снега. Соседка в каких-то потрясающих ватных ботинках на войлоке – «не разувайтесь, не разувайтесь, а вот вам стул!» «Я пришла рассказать…» И рассказывает – она видела другую соседку, а та даже не поздоровалась – шла с новым мужем, он у нее третий, такая гордая, а из бухгалтерии сельхоззерна ее уволили,  вы что, не знали? Эээ! Да, уволили».  А на дворе уже ночь, но я совсем не хочу спать, я рада, что гости и чай с вареньем, я даже рада той гордой женщине с новым мужем.

К бабушке приходили и не такие знакомые люди. «Вы меня помните?»  «Вы, кажется, Люба?» – это робко деликатная моя бабушка. «Нет, я не Люба, я Надя», - смеется Надя в той, нашей, советской шапке, которую надевали на трехлитровую банку и ставили на трюмо, рядом с флаконами, жемчугами, инкрустированными пудреницами. Как я рада Наде! «А это ваша внучка?» А я уже читаю стихи: «Царь с царицею простился, в путь-дорогу снарядился», я уже люблю эту Надю, а она сняла свою шапку, какие у нее белые кудри!  Вот мы сели за стол, и даже я, плохо евшая, сейчас все, что надо, съем.  Надя – бывшая студентка моей бабушки, у них у всех свои истории жизни. «Сейчас в Кыштовке работаю, от него уехала. Как хорошо, что вы меня отговорили замуж за него не выходить, он пьет, говорят, и бьет». Надя оставила бабушке три белых, хрустящих цветка – я позже узнала, что их называют хризантемами. «Нет, а мне до сих пор кажется, что это Люба, Надя была другая, боеваая…», - задумчиво говорит моя гостеприимная бабушка, поглаживая жесткие, крахмальные головки зимних хризантем.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments