Дети в военной форме, Бессмертный полк, Великий день

Детям, рожденным в День Победы, сегодня исполняется семьдесят четыре года. Сегодня они почти старики, и если лет тридцать назад, я, неуклюжий подросток, носила таким старикам гвоздики, то сегодня я не совсем знаю, что мне делать.

С каждым годом День Победы уходит в прошлое, и это все больше тревожит вопросом – что нужно сегодня? Не осталось почти тех бабушек-дедушек, которым был бы отдан весь победный день – с гвоздиками, с конфетами в праздничных коробках – коробкам они больше радовались, чем конфетам: «Ты посмотри, как разукрасили, ишь ты, в наше время такого не было…» И горько, но как-то светло и верно становится от их воспоминаний о том - что было.

Едешь к ним в гости, везешь новые шерстяные носки – носки всегда пригодятся мерзнущим стариковским ногам, берешь лопату и копаешь всю землю все девятое мая, и все десятое мая, и весь другой день, приуроченный к майским праздникам. У ограды благодарно, обещающе зеленеет березка – мир, мир, мир! Конечно, и труд, конечно, и май. Что делать сегодня, когда все военные старики похоронены в когда-то копаной тобой земле, что делать, чтобы не забыть? Забывать страшно, а все равно забудешь, ведь мы уже такие сытые, пресыщенные, недовольные. Что нам сегодня эта Победа?

Мы мало смогли. Даже самое простое – гордость за свой народ не смогли уберечь, мы даже серьезно пытаемся ответить на лживый вопрос: «Что же вы так плохо живете, народ-победитель?» Мы хорошо живем! Трудно, тяжело, но хорошо – честно и с чистой совестью. Мало кто задумывается о том, какое это благо – принадлежать народу, у которого чистая совесть, который в Великую Отечественную Войну…  Нет, я про это не буду – не имею права и до меня все правдивее сказано, только – спасибо и низкий поклон.

Мы мало смогли, но мы стараемся. Все военные старики ушли, но мы-то тут. Я в этот день верю, что дикая война с мракобесием лжи, денег, подлым, жестоким либерализмом тоже закончится, так же, как та, тоже – нашей Победой, не такое видали…

Стариков нет, но мы-то тут. Поэтому – бессмертный полк. Это что значит? Да то, что все старики живы, ведь полк-то – бессмертный! И будут живы, даже когда нас не будет, и народ будет жить, чистый, светлый, Бог его хранит.

Мы-то живы, и наши дети поют военные песни. Во всех парках, на всех подмостках города, в военной форме, с ленточками в петлицах – танцуют, поют, помнят. Не потому что мечтают о войне, не потому что их с радостью к войне готовят (Господи, как много лжи и мерзости приходится слышать в этот день), а потому что – память, потому что народ боится забыть свой день, как я сама сегодня боюсь, и несет, и несет его сквозь поколения. Живые военные старики и их правнуки с ленточками в петлицах – одним полком. Бессмертным.

«Зачем вы надеваете на детей военную форму? Снимите ее немедленно, они же дети, пусть играют под мирным небом! Пусть они даже не знают, что такое война, пусть они вообще об этом забудут!»

Не выйдет. Это наш народ. Они знают. И не забудут.

Настоящая женщина

Не скажу, что с Надеждой Ивановной нам было легко, мы от нее уставали, иногда уже с утра, особенно если звонкие ее разговоры приходились на авитаминозный март и понедельник, и рыжая Нелли, оставившая карьеру актрисы ради «простой» офисной работы, только роняла голову на тонкие руки и тихо говорила: «О Господи». И все.

Никто не обижал ее ни словом, ни раздраженным жестом, все знали – нужно немного потерпеть, потому что она нам нужна, как редкое в мире добро и солнце.

«А какое там солнце, девочки! Я же теперь через парк хожу, и березки совсем весенние, стоят такие веселые! Я всем советую – ходите на работу пешком! И прогулка, и для души полезно – не представляю, как они там в Москве живут в своей толкучке, а я каждым деревом любуюсь. Такая радость – идешь мимо кленов, потом узнаешь дуб черешчатый, потом раз – рябина на углу, а у меня во дворе снежноягодник – волшебный куст. Вчера шел снег, и куст стоял, как в сказке!»

С простодушной обстоятельностью дачницы она наивно и уверенно вспоминала все встречные деревья – ель сизая канадская, черемуха Маака… «Да-да, запомните: Ма-а-ка. У нее ягоды маркие, как чернила. Хочу черенок на участок срезать, правда, говорят, она паразитов привлекает, надо почитать. Но такая красота, такая красота!»

Нам потом этой красоты не хватало. Даже Нелли скучала, самая тонкая в восприятии, еще в юности решившая, что женский мир журналов по рукоделию, по садам и огородам, мир уверенных в себе выкроек и чайных сервизов («какая прелесть!») – это уродство духа. Так и говорила: «Уродство духа», и я любила эти слова, так же, как сады и огороды.

Нелли потом больше всех вспоминала Надежду Ивановну, подозревала, что та, уйдя на пенсию ровно в пятьдесят пять, в такой здоровый и дважды зрелый возраст, совсем и не ко времени обабилась. Я с тайным наслаждением слушала и за Надежду Ивановну радовалась, представляя, как та обабилась – стала круглой, счастливой и сладкой, как ромовая баба, такой же пьянящей и по-женски завершенной. Сидит на даче, нет, стоит, уперев руки в бока, стоит среди своих грядок, рядом с кустом черемухи Маака, а в дачном домике ее ждет крючок и салфетка, вязанная по образцам из журнала «Вдохновение мастерицы».

Нелли, нервной и прекрасной, словно слегка с похмелья, доставалось больше других. «Нелли», - шепотом, на цыпочках подкрадывалась к ней Надежда Ивановна, неся, как рушник, что-то красное, кружевное и с бисером. Нервная Нелли дергалась рыжей птицей, оборачивалась быстрым глазом, выдыхала свое «О Господи», а Надежда Ивановна, ласковым смешком ее успокоив: «Испугалась что ли?», начинала: «Вот смотри, ты с рыжинкой, к твоему цвету волос подойдет, на кофточку хорошо ляжет, ты примерь, это филейное вязание – столбики с накидом». «Спасибо, Надежда Ивановна, не нужно, Надежда Ивановна, я не ношу такое», - несчастная Нелли пыталась и не могла уже высвободить свои плечи из длинного красного кружева, а Надежда Ивановна делала шаг назад, торжественно кивала, заключая с видом мастера: «Хороша! Все женихи – твои!»

«Кто чихает?» - кричала она всей комнате. «Чеснок нужно в нос положить, маленький кусочек, ноздри, ноздри обмазать! Я вам сейчас почищу. А завтра хозяйственного мыла натру и в блюдцах расставлю, хорошо бы еще с лучком, но у Маришки аллергия».

В следующем марте, год спустя после ее ухода, мы расставили по столам и шкафам блюдца с натертым мылом, как приманку для мышей – по городу гулял грипп, кто-то чихал, но дольки чеснока, крепкой, полезной, ни у кого с собой не было.

Недавно с моей работы уволили одну женщину - она всего лишь пела на работе песни, и даже не плясовые, а медиативные, успокаивающие душу, она прочитала про них в журнале «Вдохновение мастериц» - в журнале по рукоделию, садам и огородам.

Я вспомнила Надежду Ивановну и легко за нее порадовалась. Наверное, она многих одарила своим кружевом, и ее черемуха Маака хорошо выросла.

Что случилось с душой женщин?

«Ужас какой – второй день идет!» - ругается Руководитель по Персоналу и Развитию Сотрудников, женщина с бусами на солидной шее, с новой сумкой и блестящей машиной. Это она про снег.

Гневно глядит на него, мирно падающего, в офисное, от пола до потолка, окно. Выискивает внизу заваленную неугодным, как лишний человек, снегом, свою блестящую машину. Беспокоится – не любит Руководитель снег!

Берет телефон, большой, как маленький телевизор, властно призывает мужа: «Ты где? Пешком? Не расчистили? На метро? А машина как? Да не говори! Идет и идет! Не проехать, не пройти. Кому он нужен…»

Мне нужен! Пусть идет и идет! Нам он нужен, безмашинным, ждущим другого счастья, мечтательным и одиноким, нужен это чудесный февральский снег: тысячи белых мух, крошечных волшебниц из германских сказок, пушистых и теплых, греющих душу.

Послушай, Руководитель, неужели ты не знаешь, что это Госпожа Метелица задумала взбить свою белую перину, и теперь ни ты, ни твой солидный муж – топ-менеджер по продажам Мясных Изделий – ничего тут не сделают. И вы, уверенные держатели дорогих автомобилей – хозяева московских дорог, презрительно обгоняющие мешающих вам пешеходов в недорогих пальто – вы тоже ничего не поделаете с Госпожой Метелицей – она взбивает белую перину, и вот все елки и ветки превращены в фарфоровые изваяния, все дома и дороги покрыты уютным пледом для отдыха зимних духов – много зимних духов в феврале гуляет по городу.

Один их моих любимых – Дух Зимних Воспоминаний. Вообще-то, это – она, если у духов может быть пол. Самый нежный мой дух, воспоминания только зарождаются – зима еще в городе, еще долго, почти до самого апреля, будет сыпать оставшимся своим снегом, чуть залежалым, немного влажным, но именно потому – особенно нежным, как старое кружево – богатое, старинное, щедрое, из обитого медью сундука. У моего любимого Духа – пальто и зонтик из этого кружева – чуть отсыревшего и пожелтевшего, как редкое февральское солнце.

Есть еще Босой Дух, он давно и безнадежно влюблен в Духа Зимних Воспоминаний, который только смеется, летая с одной заснеженной крыши на другую, разве она может любить кого-то одного, когда нужно так много вспомнить. Босой Дух – дух предвесенний, он всегда меня утешает, хотя и немного врет.

А Руководитель снова грозно глядит в окно: «Что? До сих пор идет? Такие пробки! Все залепил! Опять встанешь в машине на два часа и будешь стоять! А у меня маникюр!» И на слове «маникюр» заканчивается предел ее души. Она багровеет, опять звонит мужу и командует: «Уже февраль, давно пора всему растаять!»

Что случилось с душой этой женщины? Как это происходит? В какой-то несчастливый, мертвый момент все самое настоящее счастье закидывается в дальний угол, накрывается пыльной тряпкой, и женщина думает о самом скучном: о пробках, об автодорожниках, о скидках, о никому не нужных записях к маникюрше.

А вокруг – февраль и снег! Отчаянно-щедрый, уже не январьско-крахмальный, лежалый и нежный, как бабушкино кружево, по крышам бегают зимние духи и тормошат закостеневших женщин.

Страсти по школьным письмам на фронт

«Моя задача – научить вашего ребенка читать и писать. Я не обязана его воспитывать, для этого у него есть родители». 


Именно такие слова слышны сегодня от российских учителей, ладно бы, от математичек, которым, дай Бог, обучить детей интегралам тангенса. Но отказываются воспитывать своих учеников и учителя  истории, и учителя литературы. «Учитель – продавец знаний». Удобный девиз, да и в духе времени. 


Что-то сдвинулось. Санкт-Петербургский комитет преподавателей предложил тему: «Письмо сына к отцу на фронт». Знания тут, конечно, тоже нужны, но они - не на первом месте. Учителя решили научить учеников … чувствам. Воспитание чувств. Что-то новое в нашей бездушной постсоветской системе образования. И, как мне кажется, для родителей – радостное. Разве не удручает их нынешнее учительское «я не обязан воспитывать вашего ребенка»? Пусть он сам барахтается в этом мире. Где добро, и где зло – пусть тоже решает сам. Да и есть ли оно – добро и зло? Есть естествознание, есть мир животных, теория эволюции, экономика, выживание сильнейших, исторические даты и факты, подтверждающие, что во Второй Мировой Войне победила Америка. Да и даты тут не при чем. Вы посмотрите, как живут американцы, какой у них доллар, и сразу поймете – кто победитель. Сильнейший. А кто у нас сильнейший? Ну не Россия же лапчатая… 


Collapse )

Родственники и гостеприимство

Родственники – это ведь очень русское явление, и само слово – от слова «род», оно  так крепко связано с Родиной, что от него сразу пахнет Россией.

В английском языке слово «родственник» тоже есть, но ничего родного в слове нет, только связь – злая, добрая ли – неизвестно.

Родственники в России – это вся наша страна. «У нас родственники в Перми».  «А у мамы вся родня в Орле осталась».  В Хабаровске, на Дальнем Востоке, в Коченеве, в Колывани, в Усть-Каменогорске…  И пошли, заплясали города наши, районы, далекие края, а «родственники в Москве»  – это уже само раздолье, купола и красные стены Кремля.

О московском гостеприимстве я впервые услышала в школе. Изучали Бунина, и сразу – про московский самовар.  У нас все уроки такими были – читаем о Бунине, и, значит, об всем, что вокруг Бунина – о его любви к Москве, о самой Москве, о самоваре, о санях, о зиме и шубах, об Охотном ряде из «Чистого понедельника». Я так и представляла себе этот ряд – стоит он посреди Москвы, большой, гостеприимный, огромный ряд торговых людей, которые продают все для охоты, а еще меха.

Когда уже будучи взрослой я приехала в Москву, я не нашла там ни бунинского Охотного ряда, ни московского гостеприимства.  А родственницу  нашла. Внучка моей двоюродной прабабушки по отцовской линии, значит, моя четырехюродная тетя, живет в самой Москве, это мы с моей новосибирской родней  узнали перед моим отъездом – подняли все семейные альбомы и вспомнили, как в алтайском поселке, недалеко от Рубцовска, они дружили – целыми днями сидели друг у друга на кухнях, смотрели, как кипит суп и судачили. Встречались на рынке, подолгу вспоминали родню, жили кланом. Их отцы с большими семьями приехали во времена Столыпинской реформы с Поволжья на Алтай, с тех пор семьи росли и множились, а клан – стоял, не распадался.

Московская тетя никак не могла меня вспомнить, я долго ей объясняла, что она меня и не вспомнит, потому что не знает, «А что вам в таком случае нужно?» «Так наши прабабушки дружили на Алтае. Вы, наверное, этого тоже не можете помнить, но они вместе варили суп и вспоминали нашу общую родню».

Кончилось грустно, тетя сказала, что ей завтра уезжать на конференцию, она ученый-историк, а мне стало обидно – не за себя – за историю. Вы понимаете, о чем я.

Где бунинский Охотный ряд? Где московское гостеприимство? Я знаю, есть оно и в Москве, в глубинах каких-нибудь старых квартир, уж если есть оно у нас, сибиряков – суровых, настороженных – через одного – потомков острожных.

Я помню – звонит телефон. Мама: «Да. Да… Аа… Ой! Да, папа рассказывал. Помню, помню. Поняла, поняла…  А вы где? Через два? Я к остановке сейчас пойду, а вы выходите на заре,  так и скажите водителю – остановитесь на остановке «Заря»!» И завертелось-закрутилось, на погреб с санями понеслись, а погреб – не сказать, что близко – на огородах, хорошо, что пельмени были, за водкой и хлебом меня отправили. Друг деда погибшего приезжал из Черепаново. Не родственник даже.

Я помню гостеприимство моего детства. Вечер, мы с бабушкой, я рисую, стук в дверь. Нет, не стук! – толчок – дверь открыта. «Спите уже что ли?» Соседка снизу с банкой варенья, с первого этажа нашей старой хрущевки, запах бетона, мытого пола, ночного, мерзлого снега. Соседка в каких-то потрясающих ватных ботинках на войлоке – «не разувайтесь, не разувайтесь, а вот вам стул!» «Я пришла рассказать…» И рассказывает – она видела другую соседку, а та даже не поздоровалась – шла с новым мужем, он у нее третий, такая гордая, а из бухгалтерии сельхоззерна ее уволили,  вы что, не знали? Эээ! Да, уволили».  А на дворе уже ночь, но я совсем не хочу спать, я рада, что гости и чай с вареньем, я даже рада той гордой женщине с новым мужем.

К бабушке приходили и не такие знакомые люди. «Вы меня помните?»  «Вы, кажется, Люба?» – это робко деликатная моя бабушка. «Нет, я не Люба, я Надя», - смеется Надя в той, нашей, советской шапке, которую надевали на трехлитровую банку и ставили на трюмо, рядом с флаконами, жемчугами, инкрустированными пудреницами. Как я рада Наде! «А это ваша внучка?» А я уже читаю стихи: «Царь с царицею простился, в путь-дорогу снарядился», я уже люблю эту Надю, а она сняла свою шапку, какие у нее белые кудри!  Вот мы сели за стол, и даже я, плохо евшая, сейчас все, что надо, съем.  Надя – бывшая студентка моей бабушки, у них у всех свои истории жизни. «Сейчас в Кыштовке работаю, от него уехала. Как хорошо, что вы меня отговорили замуж за него не выходить, он пьет, говорят, и бьет». Надя оставила бабушке три белых, хрустящих цветка – я позже узнала, что их называют хризантемами. «Нет, а мне до сих пор кажется, что это Люба, Надя была другая, боеваая…», - задумчиво говорит моя гостеприимная бабушка, поглаживая жесткие, крахмальные головки зимних хризантем.

Выборное воскресенье.

Проснулась утром, выглянула в окно и поняла, что сама Природа идет сегодня на избирательный участок. Радостная, чистая, солнечная и уверенная – уверенная, что народ ее любимой России сделает правильный выбор.

Вот такие немного сказочные, но очень светлые мысли, а как же нам, россиянам, без света, без сказочности? Ведь это, действительно, волшебный сюжет о победе Добра над Злом – как бы ни трепыхался вроде бы сильный и влиятельный западный мир, как бы ни изгалялся он над нашей измученной и веками битой страной – ничего у него не вышло. Как в сказке – побеждает не рубль (хотя, будем точны – не доллар), не власть в этом мире имеющий Запад (вспомним о чуме глобализации), побеждает – добро. Сколько бы ни обещали нашему народу кисельные реки, текущие прямиком с молочных берегов Запада и обогащающие нашу жизнь айфонами-смартфонами, независимым рынком, высокотехнологичными компьютерами и дорогими автомобилями, а народ выбирает добро и… свободу.

Да, да, я не оговорилась. Именно свободу жить так, как только может жить наша страна, с ее ценностями, с ее путями и законами. Стабильность, да. Народ говорит, что он выбирает стабильность, но прежде всего народ выбирает духовность. Общинность и силу. Свою веру и свободу совести. Свою независимость и возможность петь свои песни, писать свою историю, иметь своих пророков в своем отечестве.

***
Как ни рано вышли мы из дома выбирать Президента (а вдруг не успеем, а вдруг без нас проголосуют и не того выберут), как ни торопились мы в местную школу с украшенным шарами фасадом – красные, синие, белые! – мы были далеко не первыми голосующими. Уже возвращались домой наши друзья и соседи, группами и по одиночке, с праздничными, светлыми лицами, радостные той особой радостью, которая бывает только у человека, точно знающего, что он сделал хорошее и нужное дело. Мы-то еще немного тревожились… Тревога за судьбу страны, видно, не пустые слова.

«Идете только?» – весело и издалека кричит наша нижняя соседка, недавно ставшая бабушкой. «Ой, а пироги там какие с клюквой! И недорогие, я и себе, и молодым взяла – самое то в пост. Как за кого голосовала? За Путина, за кого же еще, я и лиц других там не знаю. Собчак, правда, узнала, висит, тьфу! На доске позора ей висеть, хорошо, что грудь не вывесила…»

Вон молодая семья, ему – тридцать, ей – нет и двадцати пяти, а уже рядом шагает сын пяти лет. Наша, хорошая молодежь. «А мы отстрелялись уже! Все – как один! И бабушка с дедушкой уже проголосовали, сейчас звонили по вотсапу. Да, Димон?» - хлопает дружески по затылку сына, сосущего петушка на палочке – папа купил будущему избирателю. Сознательный гражданин в такой семье вырастет. И, словно угадав наши мысли, молодой отец, незаметно творя хорошее дело воспитания, спрашивает Димку: «Вырастешь, голосовать-то пойдешь?» «Пойд-у-у», - безмятежно и радостно тянет в синее небо розовощекий Димка, вытаскивая из розового липкого рта алого петушка. Крепкие щеки – кровь с молоком, синие, как небо сегодня, глаза. «За Пу-у-утина», - поет небу яркощекий Димка, и мы все смеемся. Но Димке уже надоела политика, и он стремглав летит на ледяную горку: рядом с избирательным участком – детская площадка, где резвятся и отдыхают после выборов и дети, и их радостные родители, проголосовавшие, судя по их добрым лицам, за Путина.

Кажется, сегодня все идут только на выборы или с выборов. «Даешь молодежь!» - машет нам варежкой бодрый сосед, семидесятипятилетний лыжник, активист, известный в узких кругах поэт-патриот. Ну, этого можно не спрашивать, за кого он – сквозь нежную пленку пакета «Пятерочка» светится слово: «Путинка». А рядом с бутылкой «Путинки» – колбаса, сыр, хлеб, не постится наш поэт-патриот – убежденный атеист-коммунист, что же: на деле – самый чистый, совестливый и искренне верящий в добро и справедливость человеческий тип. А такое дело отпраздновать русскому человеку – уж точно не грех. «Что, молодежь, на выборы бежим?» Молодежь для него – это мы, бегущие к пятидесятилетию женщины. Приятно, конечно, и сразу - еще веселее! «Давайте, давайте, а то все бюллетени разберут!» Словно чувствует нашу тревогу и по-доброму смеется над ней, а мы летим, бежим дальше.

Вот мы и в избирательном участке. Школа – несколько корпусов, сначала попали не в свой, разволновались, но штат на выборах – профессиональный, четкий, нас тут же куда нужно отправили, путь через турникеты, мимо внимательных полицейских, мимо солидного человека с нашивкой на рукаве: «Дружинник». Представляете – настоящий, народный дружинник? Какие уж тут либералы-навальники, один вид этого смелого дружинника, надежный, защищающий, подскажет тебе, не определившемуся, за кого голосовать.

Заходим в школу, как в Капитолий, вокруг – плакаты, российские флаги, шары, работницы избирательного участка, как римские жрицы с высокими прическами: «Паспорт, приписной». Страшно. Не ошибиться бы. Белые кабинки. Приписной листок. Ручка. Чувствую себя, как на экзамене. Сразу забываю, что нужно сделать – поставить галочку? Галочку же? Конечно, ничего вычеркивать не нужно, никаких крестиков. Нашла фамилию. Вот она. Квадрат. Галочка.

Иду к стеклянному ящику, опечатанному с четырех сторон, как крестом, поднимаю руку, чтобы решить судьбу, и в ужасе останавливаюсь: «Не там галочку поставила! Не того выбрала!» Проверяю, нет, все как нужно, все хорошо, наш Президент, да кто же еще? Белый лист бумаги летит в стеклянный ящик, ложится, как рок, теперь он – часть истории. Все.

Мы почти кубарем катимся вниз, сразу – весело, фотографируемся на фоне всех шаров, плакатов, инструкций, портретов Президента и кандидатов, смеемся над Собчак, летим уже на волю – и нас там останавливают: «Пожалуйста, направо». Куда это – направо? Оказалось – к самовару.

Президент на своих выборах самовары людям ставит! Прямо на улице, справа от входа, и как мы не заметили – огромный, блестящий на весеннем, выборном солнце – самовар. Важный такой, тоже голосовал, наверное. А вокруг – сахарницы, подносы, плошки и скатерть под хохлому! Как весело, душевно! Задорная девушка в красном кокошнике (наверное, из местной самодеятельности, добровольно сюда пришла и проголосовала уже, как нужно) разливает всем желающим горячий чай по пластиковым стаканчикам.

И сразу - воспоминания: проводы зимы, полевая кухня, русская масленица, прощеное воскресенье, а сегодня – выборное воскресенье. «Ой, а мне, пожалуйста, без сахара», - деликатно протягивает интеллигентная немолодая женщина в очках. И с улыбкой оборачивается к нам, ждущим своих стаканчиков рядом: «Молодец какой, наш Президент, знает, что русскому народу нужно».

Именно. Не чай бесплатный ему нужен. И не сахар – дама в очках отказалась. И даже не чтобы веселая девушка в кокошнике с самоваром, а чтобы – всё это - вместе! В нужный день, в нужный час весь, сделавший правильный выбор и верное дело, народ собрался за пузатым самоваром, охраняемым надежным дружинником, а потом бы шел в свои дома по мирному городу, встречал бы близких друзей и кричал бы им издали: «Вы еще идете? А мы уже сходили! Торопитесь, а то не успеете!» И – вдогонку: «Ой, а у них там еще самовар – чай всем наливают. Горячий!»

Вспоминая о новогоднем: о елках да о веселых горках, о речи Путина, о трудолюбивых людях и о масках

Новогодние елки да ледяные горки на холодных улицах города должны сохранять тепло, как хорошие зимние шубы из русской пушнины.

(Читаю в студеные зимние дни воспоминания о прошлой России и часто встречаю среди прочего русских купцов, как-то связанных с Сибирью, с пушниной и с братанием с народами азиатской части нашей прекрасной, огромной страны).

Новогодние елки улиц – это веселое и доброе тепло, манящее огнями, как манят огнями замерзших путников теплые избы. А там, за огнями – уют и веселье, похожее на сказку.


1.

Новогодние елки городов бывают разными. Есть Елка меленького городка, куда веселым кубарем выкатываются счастливые семьи и их друзья в Новогоднюю ночь, после волшебных Двенадцати часов, после радостного Оливье, после доброй, пробирающей до счастливых слез речи Президента о празднике, «добром, желанном». (Как можно не любить эту умиротворяющую речь, каждый Новый год говорящую о старом и вечном, зачем-то смеяться над ней…)

Счастливые семьи моего сибирского городка любят Новогоднее обращение Президента. С каждым словом – крепление духа, который после пятиминутного молчания и гимна (слушать – стоя, в руке - кубок шампанского), после советской кремлевской звезды и русских куполов еще больше крепнет на ночном, волшебном морозе. Веселые, с детьми, с друзьями, а кто – и с гармошкой, а кто и в цветастом платке, вываливают счастливые семьи на городскую площадь этой ночью, пьют шампанское или что покрепче, обнимаются и поют.

Вон разудалые женщины в ботфортах и в шубах пляшут в масках, вон их дети на салазках с гиком, с криком, уже похожие на снеговиков, катятся с горки, кувыркаются на льду. Вон местный сотрудник Дома культуры с гармошкой и в бороде Деда Мороза горланит на радость всего поселка веселые песни, а его жена с подружками лихо отплясывает русскую на морозе, нарядившись в тот самый платок с кистями и цветами. И над всем этим ликованием - взрывы фейерверка и ревущее «Ура!», от чего только веселее, надежнее, и совсем не страшно, и хочется всех обнять.

2.

Но Новогодние елки маленьких городков – скромные, и созданы они для местного, не грандиозного веселья. Деревянная, безопасная для малышей горка, сооруженная на железном каркасе трапеция-елка, игрушки для нее начинают мастерить с начала декабря в кружках ремесел и творчества: огромные звезды и яблоки, а на макушке – рождественская звезда, не советская – советская пусть будет только одна в стране – в Москве, на вершине Кремля.

Другое дело – Новогодние елки больших городов, где дух целого региона правит миром вокруг. Спокойный и тайный Дух земли, омываемой Тихим океаном, или суровый и крепкий Дух северных просторов, бегущих к Ледовитому. Так уж случилось, что этот Новый год я встретила на Урале, в городе горных сокровищ России, малахитовых шкатулок и платиновых самородков.

Как ловко уловила екатеринбургская гордая Елка этот уральский мастеровой дух – со всей земли стеклись на ее площадь народные умельцы, настоящие, уже человеческие самородки с земель сибирских, дальневосточных. Собрались, чтобы из глыб родного им льда вытесать скульптуры Спорта.

Я ходила мимо ледяных скульптур и с не меньшим интересом рассматривала фотографии – лица мастеров: вон типично лицо народа ханты, вот еще один умелец из талантливого сибирского народа. Нет, среди них не встретишь маститых столичных скульпторов – кажется, эти люди только на время праздников оторвались от своих ежедневных работ в тайге, от прорубей северных рек, от суровых пастбищ оленей. Весь спящий дух северных народов воспрял, проснулся, чтобы создать летящую и мощную скульптуру «Цуцзю, подготовка воина Древнего Китая, толкание ногами мяча». Вся скульптура – ледяная и горячая, как северо-восток России, вся скульптура - крылья дракона, а в самом сердце дракона – маленькая, но смелая и великая – фигурка восточного воина, отважно и точно толкающего ногами свой мяч.

И от восьми ледяных спортивных скульптур, выстроившихся возле этой Новогодней елки, вдруг повеяло не недавним предательством сребролюбивых спортсменов на нынешней Олимпиаде, не грязью допингов и прочих гадостей, а мужеством тайги северного Урала, магией силы духа Сибирских народов, точностью движений восточных охотников и воинов.

3.

А чем же веет от всероссийской, московской новогодней Елки? Чем пахнет она, разряженная столичная дама?

Выныривая из усталого метро, я тщетно ловила носом запах Нового года: «Сейчас, сейчас, ведь тут, возле Красной площади, в самом сердце нашей страны вырастает чудо – настоящая Елка. Ведь где-то тут, на фоне Кремлевской стены и советской звезды, стоял наш Президент и говорил такие хорошие слова о наших семьях и о здоровье, о самом главном. Сейчас, сейчас…»

Я не сразу поняла, что не так. Выбежала из метро, задержав дыхание – задержав, чтобы вдохнуть елочный дух, царящий в других моих городах, и глотнула только сырой воздух. Нос ничего не чувствовал, глаза ничего не видели, а уши не слышали чего-то важного, но я не сразу поняла – чего. Потом – уловила: уши не слышат смеха.

Того простого, счастливого смеха, крика и рева, которые украшают все настоящие елки. Дети, мамы и папы падают в Новогодние елки, как в сугроб, барахтаются в нем и вдруг понимают, что жизнь – это радость. Нет, тут я слышала только затворы фотоаппаратов и робкие, чуть удивленные восклицания приезжих: «Встань сюда, поближе, я тебя сфотографирую». Или нервные, раздраженные возгласы жителей: «Да пойдем отсюда, ходить невозможно, толпы такие. Мороженое? Какое тебе мороженое – сопли до колен!»

А потом я увидела Елки. Столько елок, сколько выстроилось в это зиму на Манежной площади, не найти, наверное, ни в одном русском городе. Богатые, зеленые, пышные и… совершенно не новогодние. На Манежной площади в тот январский вечер я почувствовала себя в Ботаническом саду. Красавицы елки, изящно и симметрично убранные, напомнили мне светских дам, созванных на придворный Рождественский бал, но были они там не радушными хозяйками, а прекрасными гостьями – холодными и недосягаемыми. И это впечатление недосягаемости и тайны завершали многочисленные маски, рассыпанные по гордым красавицам-елкам.

Новогодняя елка в маске, без русской удали и расписных скоморохов, без пусть и не ледяных (Москва – не Сибирь), но уж тогда лубяных сказочных фигур и кружевных теремов, без залихватских песен и гуляний, без смеха и веселья на все лады – Новогодняя елка в театральной маске и в стиле очень европейской сказки «12 месяцев», рожденной в Чехии и талантливо обработанной переводчиком Самуилом Маршаком – это символ современной новогодней Москвы. Но России ли?

О женской красоте, седине и батюшке

Странную вещь захотелось мне написать. Будто бы заново открываешь для себя особые ценности, такие простые, много раз повторенные.

Слушала вчера в постели православное радио на ночь - под мягкую мелодию темноты за окном, слушала батюшкины ответы на вопросы. В дневной суете такие вещи пролетают мимо, не падают глубоко, а ночью голос из темноты обретает смысл.

Вы, наверное, знаете эти отголоски советских передач, когда тихий и надежный голос говорит из радио, лучше - в темноту: «Надежда Ивановна задает вам вопрос, батюшка: прилично ли женщине красить волосы? Мне уже за сорок, стала появляться седина, но вот сомневаюсь – стоит ли православной женщине краситься? Как вы считаете, батюшка?»

Мне ответ понравился. Сегодня с ним проснулась, мне же тоже за сорок, и тоже – седина.

Батюшка посмеялся в бороду (я, лежа в темноте, почувствовала этот легкий, веселый смешок, именно в добрую бороду), пошутил: «На кол ее!», а потом так хорошо сказал.

«Конечно, вряд ли Бог вас накажет. И в Царствие Небесное с крашеными волосами тоже, наверное, пускают. Но дело-то не в этом. Конечно, женщине Бог дал красоту, дал ее для того, чтоб увидел мужчина красоту женскую, и полюбил женщину, и взял ее в жены для продолжения рода. Ведь природа и Бог так мудро распорядились! Посмотрите на юную девушку: ведь всякая – прекрасна. А потому что тому есть причина: красота женская должна помочь мужчине увидеть ее красоту внутреннюю, и родить с ней детей. Ответ на вопрос красоты прост и прекрасен. А зрелой, сорокалетней женщине – ей кого прельщать? Двадцатисемилетнего юношу?» (Тут я содрогнулась от стыда, потому что знаю такие случаи, да и не особо осуждаю их). «Пусть женщина ответит себе на вопрос – от кого она скрывает свою седину и зачем. Ведь седина придает благородство всему облику женщины, вес, приобретенный с годами, сообщает ей статность, подумайте, пытаясь омолодиться, вы, конечно, не совершаете смертный грех, но нарушаете себе же во вред какой-то глубокий закон мироздания. Подумайте».


Не могу сказать, что я услышала что-то новое. Про красоту внутреннюю и внешнюю я думала ни один раз и знаю, что «горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда», и что «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Но батюшкин ответ со смешком в бороду говорил мне ни о хищении и неправде чаш и блюд фарисеев, ни о возможности иметь красивые ногти, а о… пустоте. О пустоте бессмысленной красоты.

Ведь в чем смысл красоты молодой девушки, почему каждой девушке она дается – умей лишь видеть! Девушка своей красотой готова встретить, любить и радовать своего мужа ради продолжения рода. Зачем красота зрелой, сорокалетней женщине? Нет, не отвечу, что не нужна. Нужна, но не та – яркая, стройная, белокурая иkb рыжая, а – благородная, степенная, которая не стыдится своей седины, а гордится ею...

Ксения Собчак - кандидат в президенты России

Сначала я думала, что это рядовая глупая шутка интернета. Вроде такого: «Сенсация! Известная актриса – внебрачная дочь Путина!» Морщишься, но уже смирился – это интернет, ворох свободной информации, где и грязь, и алмазы, а чтобы найти алмаз, придется слегка помараться в грязи. Даже в такой: «Собчак баллотируется на пост президента», «Собчак - президент 2018».

Когда я увидела это в третий раз, рука дрогнула – прошла по ссылке, глаз прочитал, душа не выдержала.

***
На политические темы я пишу редко. Политика в России и политология Аристотеля и Монтескье, любимая в институте – вещи, мало чем связанные. Но мысль о том, что политика – это не только способ организации деятельности государственной власти, а способ измерения человечности, меня давно беспокоит. Вот такой парадокс «грязного дела».

Политика, кроме того, еще дело острое и тонкое: не зря же после бурных политических бесед распадаются семьи, расходятся друзья, а потом, уже разойдясь, растерянно смотрят вокруг и не находят потерянных людей: «Из-за чего поссорились? Да разве так уж важно, кто там у них президент?» Важно. Потому что в данном случае «там у них президент» – это вопрос о том, что ты считаешь злом, а что - нет, за что ты будешь драться, и будешь ли ты драться вообще.

Среди моих друзей нет людей со словами: «Ксюша Собчак? В целом, уважаю. Ну да, Дом-2, но это маска, она там роль играла. Порнографические фотографии? Ну, кто в молодости не баловался! История с валютой? Ну что это, по сравнению с коррупцией в стране! А так она умная и правильно делает, что в президенты пробует. Нам нужна оппозиция!»

Среди моих друзей нет людей, для которых оппозиция является самоцелью. Среди моих друзей давно нет людей, с которыми я бы остерегалась говорить о политике: случаются и споры, и даже ссоры, но нравственный камертон у всех настроен верно. И никого уже не удивит, и даже остро не возмутит призыв Навального замесить в стране бунт и беспорядки и разгромить все и всех, как никого серьезно не удивит уличное хулиганство. Хулиганство – это преступление, хулиганство - это следствие недостатка воспитания и нравственная незрелость, это часто трагедия человека, и с Навальным, в целом, все ясно.

Никого из близких мне по духу не удивит и не заинтересует пошлость Ксении Собчак, но зато моя подруга очень удивилась, когда я пару раз попыталась начать о ней разговор на тему «Ксения Собчак – будущий президент». «Ну о чем ты говоришь, ну очередной пиар, ну очередная Собчак», - отмахивалась подруга, пока я не объяснила ей, что я совсем не о Ксении Собчак. Я – о своей стране.

О том, что народ достоин своего правителя, знает давно не только Сократ. Но о народе, который допускает до выборов чернь (сразу оговорюсь: слово «чернь» я употребляю не в уничижительном, а в буквальном смысле: безнравственность, пошлость, бескультурье), так вот, о народе, который эту чернь до выборов допускает, Сократ, много видавший в своих Афинах, и снов не видел.

Об этом начал догадываться через пару веков Полибий, но и он в своей теории охлократии до такого не дошел – он сокрушался лишь о власти демагогов над толпой. О том же, что представители толпы (опять же: «толпа» для меня - не народ, а сброд пошлости с хамским отношением к народу), о том, что представители толпы могут идти во власть - об этом Полибий не писал. Не додумался.

Как я сказала своей подруге, так и вам сейчас говорю – никакой вины за Ксенией я не вижу. Обвинять человека в пошлости – это подлость. Пошлость – это следствие воспитания и трагедия человека. Пошлость – это полная плоскость, омертвление чувств, и в этом я соглашаюсь обвинять не Ксению, а ее среду, но вот с народа и страны ответственности за такое «кандидатство» я не снимаю.

После 24 октября я читала статьи. Искала отзывы. Я закидывала в прорубь яндекса невод: «ксения собчак будущий президент». Я нашла только одобрение или смех. Смех – это хорошо, это Салтыков-Щедрин, но все же я не нашла того, что искала: «Ребята. Это предел. Это – черта. Это – нельзя, потому что это – уже не смешно. Это – наша страна, государство, давайте не будем опускаться ниже той черты, ниже которой вроде бы – некуда».

Конечно, Ксении Собчаки - это детская болезнь нашего народа. Она пройдет, ей нужно прогуляться по нашим и так загаженным экранам и душам, и мы все понимаем, что на гниющем обществе не может не вырасти плесень. Но все же есть жизненно важные места, куда плесень допускать нельзя. Опасно. Критично. Конечно, все понимают, что президентом она не будет, но все так же хорошо понимают, что есть такая вещь, как прецедент. И еще есть это рискованное «а ведь возможно все, а почему нет, а давайте попробуем» (вспомним Полибия), и еще есть молодежь, на все подобное падкая – но лучше Достоевского я все равно вам не скажу, поэтому давайте еще вспомним «Бесов». «Бесов» никто не вспомнил. На митинг с требованием убрать, смести эту позорящую народ кандидатуру, никто не вышел. Возмущенных писем в администрацию властям никто не писал.

«Как же можно, - возразят мне, - «всем позволено на выборы. У нас демократия!» Да, соглашусь я, у нас демократия. Но у нас не вседозволенность. Вспомним и Аристотеля: демократия – это власть народа, а не того, кто считает народ генетическим отребьем! И, кстати, как верно заметила моя подруга, все-таки втянутая с третьей попытки в разговор, но уже, конечно, не о Ксюше, при советском строе как раз и была эта власть народа, та самая демократия.

«Понимаешь ли, что такое демократия…» - наконец-то разговорилась моя мудрая подруга. – «Демократия - это вовсе не возможность лаять на каждом углу. Это не возможность каждой гнили лезть в правительство – при Советском Союзе как раз гнили не было!» - язычок у нее еще тот, но вещи она говорит хоть не политкорректные, но верные. «Демократия – это реальная возможность влиять на ситуацию. И советские люди добивались того, что теперь можно купить только за большие деньги. Например, отстаивали свои права в больнице, требовали, чтобы их принимали нужные врачи – доходили до горкомов, до исполкомов. Женщины! Женщины были защищены! Муж пьет? Распускает руки? Жена шла к секретарю райкома (я знаю, реальные случаи были), и с мужем разбирались. А что сейчас?»

А сейчас суть российской демократии заключается в том, что заслуженная звезда в нижнем белье сплошь скупленного западом медиа вдруг решает, что она может стать президентом, а народ и страна это, кажется, принимают.

Но разве тут не должен сработать какой-то инстинкт самосохранения? Разве не естественна тут потребность сказать «стоп» открытым призывам к сепаратизму – отделению Крыма от России, открытым намерениям превратить выборы в шоу и выпустить на свободу экономических преступников. (Не знаю, как вытерпели вы лица из фильма с конференции Ксении Собчак, но мне стало страшно от вида одного влиятельного лица – сжатые губы, близко посаженные глаза, в которых живет холодная, почти умиротворенная злоба, деньги и власть).

«Я умею громко говорить!» - уверяла нас на своей пресс-конференции Ксения. А что умеем мы? Что умеет народ? Демократия - это тяжелый труд. Как верно сказала моя подруга – демократия, это не про «говорить». Демократия - это про «делать». «Дело надо делать, господа, дело». И, для начала – не допускать даже к крыльцу государственной власти безнравственность, пошлость и бескультурье.